– Теперь ты понимаешь, в каком мы положении? Даже легкий порыв ветра может сбросить нас в пропасть, ты видела ее снизу.

– Значит все? Мы погибнем?! – заплакала я.

Машина скользнула вниз еще на несколько сантиметров.

– Почему, милая?! Почему ты думаешь об этом, а не о том, что судьба нам предоставила случай вознестись на самую вершину чувственной любви, пусть предсмертную вершину?

– Ты с ума сошел!

– Почему сошел? Ты считаешь, что у нас есть альтернатива?

Я подумала и сказала: – Да есть. Медленная смерть... ссоры, ненависть, если умирание затянется. И боль, боль, боль...

– Ты умница! У нас с тобой есть несколько часов жизни, и мне кажется, что они будут стоить тысячелетий. Будут стоить, если мы забудем обо всем на свете кроме любви.

Ты только представь нас... – увидела меня Надежда помутившимися глазами. – Кругом клетка из искореженного железа, смертельное ее покачивание... И наши загоревшиеся глаза...

Смех и грех, да? Улыбнувшись, я обняла его, он принял объятия, впился в губы. И тут же все вокруг изменилось – я уже не видела искореженной машины, не чувствовала как битое стекло впивается в кожу, забыла, что бездонная пропасть зияет всего в нескольких метрах от нас... Это такое чувство... Оно все объяло, все поглотило, чтобы родить взамен чудесный цветок – нашу любовь. Мы оба знали, чувствовали своими существами, что этот цветок раскрылся на мгновение, чтобы оплодотворить своей пыльцой всю Вселенную, оплодотворить, чтобы она возрождалась и жила вечно. И этот туман, эта божественная пыльца, пропитала каждую нашу клеточку, и мы стали вечными, мы перестали не только бояться смерти, но и знать ее...

Она замолчала. Съела кусочек мяса, запила вином, закурила.

– Кажется, я начинаю вас понимать, – нарушил я безмолвие, чтобы не думать о последствиях автокатастрофы в горах, последствиях через много лет упадающих на мою голову.

Надя рассмеялась.

– Вы знаете, что нас беспокоило в первый из двух часов пребывания на краю жизни?