— У меня генералов много, — с сочувствием сказала она.

— Та-ак… — Стебликов сделал каменное лицо, которое получилось не совсем каменным, точнее, каменным на одну треть в районе лба.

— Спросите в следующем вагоне, — посоветовала она. — Там, кажется, никого…

Стебликов пошел дальше, стараясь, чтобы обида на генералов и народных артистов но заслонила в душе позитивное и непреходящее. Чем он хуже, в конце концов? Может, лет через тридцать… Но он но стал додумывать эту мысль до конца, поскольку удачи она не сулила.

У следующей проводницы лицо было доброе. Стебликов любил такие круглые и с виду глупые лица.

— Мамаша, возьмите домой, — проникновенно сказал он.

— Какая я тебе, к черту, мамаша! Ты на себя посмотри. Тебе небось все сорок, — неожиданно напустилась она на него.

— Тридцать пять, — сказал Стебликов.

— А морда на сорок. Ишь как перекосило!

— Ну, ладно. Возьмешь или нет? — вдруг грубо спросил Стебликов.

— Подожди в сторонке. Я знак дам, — сказала она.

Стебликов отошел в сторонку дожидаться знака, одновременно размышляя каким будет этот знак. Было в этом что-то интригующее. Почему-то хотелось, чтобы знак был дан желтым железнодорожным флажком, в крайнем случае осторожным и тайным подмигиванием. Вообще, в этом слове замерещилось вдруг некое приключение, столь редкое в бедной жизни Стебликова.

Знак был дан за минуту до отправления с грубостью и прямотой, обескуражившей Стебликова.

— Эй, чего стоишь? Заходи! — крикнула проводница, высунувшись из тамбура.

Стебликов потрусил к вагону, просунулся в узкий коридор и оказался возле пышущего жаром титана.

— Разденься в служебном и в коридоре постой, — сказала вслед проводница.

Стебликов так и сделал, бросив пальто на свернутые в рулон матрацы на верхней полке, а сам вышел в коридор и постарался обрести независимый вид пассажира с билетом.