Он увидел, например, что молодое поколение взирает на Мэдисон авеню с той же тоской, какую некогда его собственное приберегало для Уолл-стрита; и в американском «обществе потребления» он обнаружил тенденции ко все тем же изменениям: от наименее вероятного состояния к наиболее вероятному, от дифференциализации к однообразию, от упорядоченной индивидуальности к подобию хаоса. Короче говоря, он обнаружил, что переформулирует предсказания Гиббса в социальных терминах и предвидит тепловую смерть собственной культуры, когда идеи, подобно тепловой энергии, не смогут уже больше передаваться, поскольку энергия всех точек системы в конце концов выровняется и интеллектуальное движение, таким образом, прекратится навсегда.

Внезапно он поднял глаза.

– Проверь еще разок, – сказал он.

Обад снова встала и подошла к термометру.

– 37, – сказала она. – Дождь кончился.

Он быстро опустил голову и, стараясь придать голосу твердость, прошептал в подрагивающее крыло:

– Значит, скоро переменится.

Сидящий на кухонной плите Саул напоминал большую тряпичную куклу, истерзанную истеричным ребенком.

– Что с тобой приключилось, – спросил Митболл, – если тебе, конечно, охота высказаться.

– Да уж охота, еще как, – ответил Саул. – Одну вещь я все-таки сделал: я ей врезал.

– Дисциплину надо поддерживать.

– Ха! Хотел бы я, чтобы ты это видел. Ах, Митболл, это была классная драка. В конце концов она запустила в меня «Физико-химическим справочником», но промазала, и он вылетел в окно, но когда стекло разбилось, мне показалось, в ней тоже что-то треснуло. Она выскочила из дому в слезах, прямо под дождь. Без плаща, в чем была.

– Вернется.

– Нет.

– Посмотрим, – сказал Митболл и, помолчав, добавил: – Похоже, у вас была битва гигантов. Типа кто сильнее, Сейл Минео или Рикки Нельсон.

– Все дело, – сказал Саул, – в теории коммуникации. Вот что самое смешное.