Появившись в то утро в Дублине, под сводами Ирландской королевской академии, совершенно жёлтый с лица отец Диннин поправил очки и всмотрелся в записку: "...и тревога сердца и ума, которая меня терзает", - прочёл он язвительно.

   - Да, это рука Эогана О'Салливана, - кивнул он. - Очень на него похоже. И при его беспорядочном образе жизни, - желчно добавил отец Диннин, - я нимало не удивлён, что что-то его терзало.

   - А что же могло его терзать, коллега? - осведомился один из присутствовавших профессоров.

   - Не знаю, - сухо отрезал отец Диннин. - Но точно, что не совесть.

   У клана О'Салливанов было чрезвычайно много крепких детей, поэтому об Эогане с детства никто особо не беспокоился и не суетился вокруг него с сюсюканьем. Его частенько позабывали где-нибудь на травке, да он и сам особо не привлекал к себе внимания, так как в основном крепко спал. Когда отец с матерью понесли его крестить, они и вовсе потеряли его где-то по дороге, отложив в сторонку на привале, и вспомнили только когда священник спросил: "Кого в купель опускать будем?" Тогда за Эоганом всё-таки сходили и обнаружили, что он всё так же дрыхнет, завёрнутый в плед, на том самом месте, где его оставили. В другой раз няня забыла его в трактире, куда завернула на минутку прополоскать горло; к вечеру пропажа обнаружилась, и за Эоганом послали кого-то из старших детей: Эоган лежал всё там же, не доставляя никому больших хлопот, а народ, собравшийся в пабе, пил по шестому кругу за его здоровье, и многие уже лежали под столами. Однажды Эогана забыли в зале судебных заседаний в окружном суде Дингла, где его отец выступил в защиту самого себя от обвинения в потраве его овцами английской лужайки лорда Беверли; после того, как английский судья не дал никому и рта раскрыть, ничуть не смирившиеся с поражением О'Салливаны хмуро встали и покинули зал, даже не посмотрев, что забыли старый плед, а вместе с ним и Эогана, на скамье подсудимых.