— Простите, — спрашивал Габор большой, — а в какую сберкассу она положила?

— Габор, это ведь неважно, — говорила Славка Маржинкова. — Не задерживайся, считай.

«Эта Аничка, — думалось меж тем Габору, — наверное, молодая, раз у неё жив ещё дедушка, и она, наверное, красивая, коли он подарил ей сорок крон».

Потом он вспомнил некую Анни — она служила у мудрого раввина Мошелеса в Кошице, а потом перешла в иудейскую веру и научилась делать отличное ореховое печенье «макагиги». Она впускала Габора через чёрный ход, кормила его этим самым «макагиги» и всё допытывалась: а ничего тебе, что я теперь еврейка?

Потом Габор большой старался припомнить вкус «макагиги»…

Славка Маржинкова говорила:

— Габор, пожалуйста, не будь таким рассеянным. У Анички на книжке было пятьдесят крон. Дедушка дал ей сорок. Ну? Пятьдесят плюс сорок… сколько?

Габор маленький подсказывал с места, и все образованные цыгане тоже подсказывали.

— Не подсказывай, Габор маленький! — говорила Славка Маржинкова. — Большой Габор, как тебе не стыдно?

И здоровенный мужчина у доски покорно улыбался.

Кончалось всегда одинаково. Габор большой отправлялся на место, а Славка Маржинкова восклицала:

— Ну так, Габор большой не знает. Пожалуйста, Габор маленький!

Тут большой Габор забывал о горечи поражения и сияющими глазами следил за торжествующей рукой сына, так быстро, так легко и так весело водившей по доске белым мелом; и вскоре всем становилось ясно, что если у Анички было накоплено пятьдесят крон, да дедушка дал ей сорок, то вместе, конечно, получилось…

«Лакатош! — с гордостью думал о сыне большой Габор. — Ой, великий он будет учёный…»