(А что возвещают следователи?)

Пятнадцать веков Киева. Кто тут жил? О ком осталась память? Пламя времени. Тщеславие.

А Киев не замечает даже тех, кто въезжает в него. А кто выезжает? Ну-ну!

Твердохлебу хотелось быть разговорчивым, как школьнику.

- Знает ли начальник Киевской автоинспекции, кто выезжал из Киева в девятом или семнадцатом веке? - спросил он у водителя.

- Тогда еще не было автоинспекции, - хмыкнул тот.

- А может быть, это просто выше его просвещенности - знать такое? - не отставал Твердохлеб.

- Станьте королем или президентом, тогда он вас заметит, - добродушно посоветовал таксист.

Твердохлеб ехал так: Львовская площадь, Большая Житомирская, затем площадь, которая со времен Ярослава Мудрого перестраивалась и переименовывалась тысячу раз, дальше улица Парижской Коммуны, с нее - на площадь Октябрьской революции, обтекающую Крещатик вереницей фонтанов и переливчатым блеском шлифованных гранитов, а там - сам Крещатик, который выгибается плавно, повторяя излучины древнего ручья, потом еще одна площадь, на которую осенью сорок третьего влетел первый советский танк гвардии старшины Шолуденко (к филармонии, которой, к счастью, все еще удается выскользнуть из цепких рук архитекторов-ломальщиков, и к фонтанам, которых уже нет), на площадь с белым, как небесное облако, музеем Ленина, гостиницей "Днепр" и загадочным зеленым сумраком Владимирского спуска (теща каждый раз постанывала, что этот спуск звучит для нее, как "Весна священная" Стравинского: целование земли, акцентированное тихим аккордом струнных и флажолетов, тихие сигналы валторны и трубы оповещают о жертве,