- Ну, может, и было.

- А-а, значит, всё-таки может?! Ну, щас я тебя… - он наваливается на меня и осторожно берёт за горло. - Попался? Всё, молись теперь.

Я и не пытаюсь освободиться, - Пашка только лишь делает вид, что хочет задушить меня. Выпростав руки из-под головы, я выплёвываю травинку, обнимаю его за шею, притягиваю к себе ещё ближе и крепко целую прямо в чуть горьковатые от полынной пыльцы губы. Он поначалу с готовностью отвечает на  поцелуй, но вдруг, упёршись ладонями мне в грудь, вырывается из моих объятий.

- Ты что, Илья, с дуба рухнул? - поднявшись на коленки и оглядываясь по сторонам, сердито спрашивает Пашка. - А если нас увидит кто-нибудь?

- Да кто нас здесь увидеть может? - беспечно говорю я.

- Да мало ли… Ты до вечера потерпеть не можешь?

- Ну, до вечера, так до вечера, - легко соглашаюсь я. - Слушай, а может, почавкаем, что-то я проголодался.

- Уже? А сколько время?

- Времени, - я привычно поправляю его и безошибочно определяю: - Пятнадцать минут первого.

- Время, времени, - мне без разницы, - ворчит Пашка. Раньше, бывало, он доходил чуть не до белого каления от моих вечных поправок, но это давно прошло. - А вот насчёт полопать, - это ты, по ходу, прав.

Он легко поднимается с коленок, идёт к нашим великам и возвращается со своим легендарным рюкзаком. Нет, ну не могу я без ухмылки смотреть на этот его сидор. На обычном когда-то школьном рюкзаке, - у меня у самого почти такой же, - нет живого места от  заклёпок, цепей, цепочек, булавок, пряжек и ремней каких-то. Пашка усевшись по-турецки, склонив золотистую голову, начинает деловито в нём копошиться. Появляется сложенная газета и, уже развёрнутая, она ложится на примятую нашими телами траву, - это будет наш стол. Затем на белый свет один за другим показываются четыре глянцево-матовых помидора, здоровенный, весь в колючих пупырышках огурец, кусок копченой колбасы в целлофане и бутербродные булочки. В завершение Пашка достаёт пакет с чебуреками.