Целый день она стирала наши рубашки и штанишки, до блеска начищала пахучей ваксой дырявые башмаки, а под конец умыла нас яичным мылом, взяла за руки и повела на горку. По дороге она рассказывала, что стулья у пана хрустальные, стол серебряный, а ножи золотые. Этими ножами пан, пани и паненок режут толстое вкусное сало и едят сколько захочется. У нас с Витькой потекли слюнки.

— Маша, а нам они дадут сала? — спросил Витя.

— А как же! И сала, и пряников, и орехов, — сказала моя умная сестрица.

Чугунные ворота были раскрыты, и мы по усыпанной гравием аллее пошли к большому белому дому с колоннами. Около дома стояла худая, бледная барыня в голубой накидке и держала в костлявой руке палочку с очками на кончике. Перед барыней вертелся лысый, с розовыми щеками мужчина. Он что-то ей говорил, а что, мы не знали: все слова были непонятные.

— Здравствуйте! — сказала Маша и протянула барыне руку.

Барыня поднесла к глазам очки на палочке и осмотре» ла через них сначалаМашину руку, а потом нас с Витей.

— Николя, — сказала она мужчине, — что это такое? Мужчина тоже осмотрел нас, поморгал и ответил;

— Я полагаю, Надйн, это дети.

— Да, но чьи дети? — строго спросила она. Мужчина опять осмотрел нас, потянул носом и пожал плечами.

— Вот этого я, Надйн, сказать не могу. От них чем-то пахнет. Кажется, гуталином. Да, да1 Гуталином, я теперь это ясно чувствую… Или ваксой.

— Ах, да я вас не спрашиваю, чем от них пахнет! Я спрашиваю, заче-ем они здесь!

— Мы пришли играть с вашим панычем, — объяснила Маша. — В горелки. Он умеет в горелки?

Барыня выпучила глаза.

— Николя, вы что-нибудь понимаете?

Мужчина поморгал, подумал и опять пожал плечами:

— Как вам сказать, Надин? Не очень.

— Це Писаревы диты, — сказал бородатый мужик в фартуке и с лопатой в руке.