— Хорошо, что вы позвонили, а то мне тоже сегодня грустно. У меня испортился приемник.

— Вы всегда так поздно ложитесь?

— Да, я до поздней ночи слушаю радио. А сегодня вот перегорел предохранитель, и я как без рук, сама не своя, просто места себе не нахожу.

В трубке я слышал (правда, издалека), как кто-то играет на пианино.

— Вы не любите отвечать на вопросы, но простите за нескромность: кто это играет в такое время?

— А-а… — Она засмеялась. — Это не у меня, у соседей. Такая настырная девочка, занимается до поздней ночи. Стены-то тонкие, от ее гамм можно с ума сойти. Когда у меня работает приемник, я хоть ее игру почти не замечаю.

— А что вы слушаете по радио?

— О, я обжила эфир, как свою комнату. Вот здесь ночной концерт… — Я как будто видел, как она сидит у приемника и водит пальцем по шкале. — Здесь какие-то отрывистые мелодии из-за океана. Вот здесь завывание бури, здесь речь на каком-то непонятном языке. А вот здесь шумный вечер: конферансье острит, я не понимаю слов, но все смеются, свистят, аплодируют, и мне становится тоже весело. Вот здесь всегда какая-нибудь интимная передача: мужчина и женщина говорят так тихо, почти полушепотом, я чувствую, как они прямо дышат в микрофон. Удивительная вещь радио. Как будто со мной в комнате весь ночной мир, ночное небо, полное мелодий, драм, самолетов.

— Самолетов? — переспросил я.

— Слышите? — сказала она, и я понял, что она замолчала, прислушиваясь.

И спустя немного я тоже услышал далекий гул самолета. «Интересно, пролетит ли он и над моим домом? — подумал я. — Интересно, где ее дом находится, в каком районе города?»

— Радио и самолеты чем-то очень близки, — сказала она, — Правда?

— Может быть, тем, что у них общее небо?

— Может быть, — сказала она и опять замолчала. Теперь в трубке не было гула самолета, лишь однообразно и назойливо звучали гаммы.