— Я за простынками, — говорит мальчик, когда она отворяет перед ним дверь. Он светловолос, голубоглаз и выглядит невинным, как пастушок с рождественской картинки. Отрепьев на нем, правда, нет, но штанам и рубахе его штопка не помешала бы. Да только матушка его, Эми, со штопкой не в ладах. Ее специальность — сечь хлыстом взрослых мужчин, пока они не завизжат, моля о пощаде.

Сколько лет маленькому Кристоферу? Этого Конфетка сказать не возьмется. Он слишком мал, чтобы надрываться в борделе, однако Эми сумела пристроить его к этому делу, и мальчик, похоже, благодарен за то, что жизнь его приобрела хоть какой-то смысл. Быть может, если он отстирает и высушит миллион простыней, ему удастся, наконец, искупить свой первородный грех, сводящийся к тому, что он имел наглость появиться на свет.

— Спасибо, Кристофер, — говорит Конфетка.

Он не отвечает, складывает грязные простыни в стопку, которую сейчас унесет отсюда. Снаружи, на улице, сладкий голос запевает:

В этот первый день Рождества, любимая дарит мне Куропатку на грушевом дереве…

— А, так нынче Рождество, — говорит мальчик, прижимая к груди охапку простыней.

— Да, Кристофер.

Он кивает, словно подтверждая то, о чем знает нутром, о чем упомянул лишь разговора ради. И, прижав подбородком к груди запачканное белье, отходит к двери, но на пороге останавливается, оборачивается и спрашивает:

— А что это такое — Рождество?

Озадаченная, Конфетка помаргивает.

— День, в который родился Иисус Христос.

— Ну, это-то я знаю, — говорит мальчик.

Снаружи доносится: «Четыре индюшаточки, три французских курочки, две, ах, сизых горлицы и куропатка на груше…»

— Он родился в яслях, — прибавляет Конфетка, надеясь заинтересовать мальчика. — В большой деревянной кормушке, из которой ели скоты.