Чаши и миски, в которые пекарь перегружает окутанную горячим парком еду, давно уж растрескались и пошли пятнами, они навряд ли пригодны даже для уличных лотков, с которых кормятся пьяницы, и тем не менее, пекарь берет за них с Конфетки целый шиллинг — в залог, на случай, если она их не вернет. Он понимает, что Конфетка никогда еще горячей еды вот так вот не покупала — прочие клиенты приходят к нему с собственной посудой.

— Так не забудь, верни все назавтра, — напоминает ей пекарь. Конфетка кивает, хотя ни малейшего намерения возвращать эту утлую утварь не имеет. Шиллинг она может заработать за десять минут, не вылезая из постели.

— Веселого Рождества, — и она подмигивает пекарю, прилаживая тяжело нагруженную корзину на согнутую в локте руку.

—

Пока Конфетка добирается до Дома миссис Кастауэй, несомое ею угощение почти остывает. В конце концов, вся эта печная услуга рассчитана на семьи рабочих, ожидающих, разинув голодные рты, невдалеке от пекарни, а не на проституток с Силвер-стрит. Более того, ко времени когда Конфетка отыскивает Кристофера, приводит его в свою комнату и показывает ошеломленному мальчику содержимое своей корзинки, цыпленок становится еле теплым. И все-таки, аромат его упоителен, да и поджаренные овощи мерцают, словно подмигивая, в наполненной подливой миске. Быть может, это и не похоже на пиршество, сооружаемое плавающей в клубах кухонного пара прислугой, однако по меркам Дома миссис Кастауэй оно все равно остается, в эти метельные послеполуденные часы, экзотическим сюрпризом.

Конфетка отрезает кусок цыплячьей грудки, потом еще один — от ножки — и выкладывает их, точно подачку благотворительной кухни, на чистую тарелку вместе с картошкой и морковью. А следом добавляет полную столовую ложку особой, сочиненной пекарем приправы и соскребает со дна миски немного мясного сока.

— Ну вот, — негромко произносит она, вручая тарелку Кристоферу. — Веселого Рождества.