— Ладно, — сказал Емельян, — кто здесь балебус, мы потом посмотрим…

Емельян устроился работать шофером на карьер, но, как разладилось с самого начала, так и не слаживалось в семье. Уходил он после работы, где-то пропадал, часто приходил пьяный. А если трезвый придет, так еще хуже. Мрачный сидит. Если за обедом два слова скажет, это он уже разговорился. Однако постепенно начал менять тактику. То мрачный, неразговорчивый был, а то, наоборот, приветливый, вроде, и всякие истории за обедом рассказывает. Разное рассказывает, а все об одном.

Слыхали, в Зубовке сторож сельпо на почве ревности четырьмя выстрелами ночью жену свою застрелил… Сделал ей коп ин кестел фис ин дройсын… Застрелил ее, значит, а утром пошел в правление сельпо казенное ружье сдавать, которое он для охраны магазина получил… Вы наблюдаете, батька, как человек действует… Сдал ружье, потом к председателю сельсовета идет… Так мол и так, убил я свою курвину. Председатель хотел его задержать — он ему в зубы… Пока крик, гам, он в сарай зашел и там повесился…

— Что повесился, правильно сделал, — говорит Яков, — по закону все равно бы расстреляли.

— Нет, — отвечает Емельян, — зовер, эйсех вус… Убийство при ревности смягчает вину.

— Может, и так, — отвечает Яков, — только при Анюте не надо такие вещи рассказывать. Она еще кормящая мать, сына твоего кормит.

— Кормит-то кормит, да моего ли, — криво улыбается Емельян.

— Замолчи, болячка чертова!

— Ладно, — отвечает Емельян, — молчу… Это я пошутил… Эйсех вус… Зовер.

И действительно, какое-то время молчал. Притих, пил в меру, без скандала. И даже получку принес почти полностью.

3

Что-то около месяца прошло. Вечер был дождливый, светили молнии, громыхало. Игоряха пугался грома, долго не засыпал. Анюта с ним умаялась. Почти он уже заснул, засопел курносым носиком, когда пришел Емельян, неопрятный, полупьяный, охрипший. Емельян сел возле стола и сказал Якову: