«Елдак, — думает старший лейтенант Простак, — не первый год здесь работаем, а он со своими порядками… Еще на ковер вызовут, если выяснится, что все это записано со слов самой заведующей ларька».

Старший лейтенант Простак поднимает голову и смотрит в зарешеченное окно. Все, что он видит — посторонние предметы. Ничего не помогает быстрее окончить протокол и отправиться на улицу Парижской Коммуны к вареникам с мясом и чарке водки. «Вон дерево торчит, срубить бы его давно, свет заслоняет. А вон кричит пьяный на улице… Затащить бы его сюда и в четырех стенах вдвоем с дежурным по печени, по печени… Через мокрое полотенце, чтоб следов не было… Но нет, не на улице это кричат, а здесь, в коридоре райотдела милиции».

Обрадовался старший лейтенант Простак, дверь настежь.

— Сын у меня, сын… Емельян… Ушел три дня…

— А? Шо?

— Где начальство? — вошел уже окончательно в нервную дрожь Яков.

— Начальство? Будет и начальство. Алкаш, я тебя не первый раз вижу…

— Как? Яков Каша… Стахановец… Фронтовик… На всесоюзном лично…

А руки бегают, бегают, и слова выпрыгивают произвольно. Слова сами по себе, Яков сам по себе, руки сами по себе. Нет, правая уже неподвижна. За спину правая завернута так, что в локте словно переломлена.

— Общественность… социалистическая… гады… — выдавливает Яков. Лицо налилось кровью, губы отвердели.

— Борыс, где ты..? ать… мать…

— Полотенце мочу под краном, товарищ старший лейтенант.

— … ком… кому… эхо… ухо…

Задыхается Яков в собственной рубашке, на голову натянули, заголилась спина, обнажились фронтовые раны…

— По соплям не надо! Припарки, припарки ставь… Через мокрое…

— Сомлел, падло.

Лежит Яков неподвижно. А из кармана удостоверение выпало, красная книжечка, «…действительно является…» И партбилет с длительным партстажем.

Старший лейтенант Простак чешет лохматую голову. Болит голова, словно кастетом сзади стукнули…