— Вот, — говорит, — выдали…

Похвалил Яков сына и на себя даже осерчал: «Зря я на него так…», — и спросил:

— Ты что же это, поешь или танцуешь?

— Нет, — говорит, — я на гармошке играю.

— Хорошо, — говорит Яков, — с получки будет тебе гармошка… А на селе так: кто гармонист — у того и девки.

Приходит как-то.

— Я жениться надумал.

— Куда? Что? Женилка какой нашелся… Да научись ты сначала хоть кусок хлеба зарабатывать. И армию отслужи.

А Емельян упрямый.

— Нет, я ее приведу.

И привел. Вошла она скромно, тихо, уселась, куда ей Емельян показал.

— Анюта, — говорит.

Глянул на нее Яков, и, может, оттого что вечер был теплый, шелестела листва вишневого дерева под окном, на душе было мирно и ясно, может, от всего этого сердце подсказало дикую мысль: «Это Полина».

«Да какая же это Полина, — сам себе мысленно возражает Яков, — Полину давно уже схоронили». — «Нет, — опять твердит сердце, — это не та Полина, что под трактор попала, а та, которую ты в 32-м году на мосту встретил возле водяной мельницы». Пригляделся. И верно, на молодую Полину похожа. Лицо ее, фигура ее, и глаза синим обжигают. Чертовщина какая-то, для атеиста и члена партии не подходящая.

— А сколько ж тебе, Анюта, лет? — спрашивает Яков.

— Девятнадцать, как и мне, — вместо Анюты Емельян отвечает, — возраст по конституции подходящий для женитьбы… Тем более тяжелая она, рожать собирается.

— Вона как… Тогда другая суть, — говорит Яков, — «а что на Полину похожую выбрал, — про себя подумал, — так он же мой сын, вкус по наследству получил».

Да и каждый сын по возможности, хоть и неосознанно, старается выбрать себе женщину, на мать свою похожую, на матери своей жениться, ибо не совсем еще выветрилась из жизни античность. Но так уже Яков не подумал. Античность была за горизонтом его народно-социалистического сознания.