Шевалье – Долмансе, сестрица, недавно исполнилось тридцать шесть лет; он высок ростом, весьма красив лицом, глаза у него очень живые и одухотворенные, однако в чертах против его воли проступает что-то немного тяжеловатое и жестокое; у него самые красивые зубы, каких в целом свете не найдешь, некотрая томность в фигуре и движениях, объеснимая без сомнения привычкою так часто вести себя подобно женщине; крайне элегантен, обладает прекрасным голосом, возможными талантами и особенно большою философичностью ума.

М. де С.-А. – Надеюсь, он не верит в бога.

Ш. – Ах! Ну о чем ты говоришь! Он – всем известный атеист, самый безнравственный из мужчин… О, это наиболее завершенная и полная развращённость, самая жестокая и испорченная личность, какая только может в мире существовать.

М. де С.-А. – Как все это меня возбуждает! Я буду в восторге от этого человека. А вкусы его, братец?

Ш. – Они тебе известны; содомские наслаждения милы ему и в активной и в пассивной роли; в своих удовольствиях он обожает одних лишь мужчин, и если изредка и соглашается испробовать женщин, то лишь при условии, что они также согласны изменить с ним своему полу. Я рассказывал ему о тебе, и предупредил о твоих намерениях; он принял предложение и в свою очередь предупреждает об условиях сделки. Я должен сказать тебе, сестрица, он наотрез откажется, если ты попытаешься увлечь его во что-то иное: «То, на что я соглашаюсь с вашей сестрой, – заявил он, – не более, чем уступка… отклонение, каким я себя пятнаю очень редко и с большими предосторожностями.»

М. де С.-А. – Пятнаю!.. Предосторожности!.. Безумно люблю язык этих любезных мужчин! Между нами, женщинами, тоже есть такие исключительные словечки, доказывающие, подобно сказанным им все глубокое отвращение, пронизывающее нас ко всему, что не соответствует исповедуемому культу… Э! скажите-ка, дорогой, а тобою он овладел? С твоим-то прелестным личиком и двадцатью годами, я думаю, можно увлечь такого мужчину!