Комнаты были вроде этих, но все остальное, казалось мне, было другим. Сейчас рядом со мной шумела молодая компания, мужчины, женщины, разговор шел гладко, свободно, как бы шутя. Я невольно сравнивала сегодняшнюю беседу с теми довоенными встречами и в какую-то минуту решила, что мои сомнения напрасны: тот разговор и нынешний — родные братья. Все по-старому, только вот… и я стала напряженно вслушиваться в журчащий за словами поток. Да, вот оно, вот что изменилось. До войны на таких званых завтраках люди говорили вроде то же самое, но звучало это иначе из-за мелодичного, волнующего, невнятного напева, который был дороже любых слов. Можно ли его выразить? Думаю, что да — с помощью поэтов. Я открыла лежащую рядом книгу и случайно попала на Теннисона. Он пел:

С гелиотропа у ограды Упала светлая слеза. Ко мне, моя любовь, отрада, Ко мне, мой день, моя судьба. Роза кричит: «Она ближе, ближе», И плачет другая: «Ушла». Шпорник кивает: «Я слышу, слышу», И лилия шепчет: «Сюда»

Неужели мужчины напевали это на званых завтраках перед войной? А женщины?

Мое сердце ликует, как птица, Что свила гнездо у стремнины, Мое сердце, как яблоня, — низко Клонит ветви с плодами литыми, Мое сердце — как теплая раковина, Что играет радугой в море, Мое сердце — воля и радость От любви, нахлынувшей полно.

Неужели женщины это напевали на званых завтраках перед войной?

Это показалось мне до того забавным, что я рассмеялась и, чтобы как-то объяснить свой смех, показала гостям на бесхвостую кошку за окном — бедняга и в самом деле выглядела нелепо. Она уродилась такой или это несчастный случай? На острове Мэн есть бесхвостые кошки, но они редкостней, чем мы думаем. Это странное животное, больше чудное, чем красивое. Все-таки удивительно, как много значит «хвостик» — слова, что люди говорят друг другу на прощанье, одеваясь в передней.