Дети пересказывали новичкам и непосвященным докторские россказни, привнося в них собственные редакции:

— “Я знаю, кто ты! — вскричал Геракл. — Ты — богиня облаков Фефёла!”

Нефела радостно проносилась облаком над деревьями между клиникой и институтом.

— Кто встретится с Одноглазкой, потеряет полпары, станет одноруким, одноногим, одноухим, одноглазым, однояйцым и полужопым.

— Звали его Мамуриус Ватуриус, у него был кот, который трахался с шарфиком.

И Пете, и Паше, и Жанбырбаю, даже большеголовому Хасану снились дороги, преследования, побеги, космические корабли, кони, три мушкетера, три греческие буки, чьих имен Хасан не мог ни запомнить, ни произнести, однако различал их, зная в лицо: Акко, Алфито и Мормо.

Мимо пещеры в их снах шел Мамбери, повелитель волков, а в пещере спали больничным спасительным сном семь спящих отроков эфесских.

А если кто-то в палате кричал ночью во всю глотку, все знали: он увидел во сне дракона Бляго, снова проглотившего солнце и луну на закуску.

Во время отпуска или командировки Мировича дети сникали, их начинали томить простуды, у них плохо заживали потертости от новых протезов, у послеоперационных долго держалась температура, болели швы.

Директор повелел Герману Орлову сделать новый проект нового актового зала клиники (“По последнему слову дизайна!”), и мы пошли, вооружившись рейкой, метром и рулеткою, старый зал обмерять.

Тянулось тусклое осеннее утро, мы вышли в больничный коридор, и нас чуть не сшибли с ног несущиеся куда-то в полном молчании с довольно-таки большими детьми на руках запыхавшиеся доктора Болотов и Мирович.

— Вы нас не видели! — прошипел на бегу Болотов.

Они заскочили в бойлерную в торце коридора за поворотом, закрыли за собой дверь на ключ, щелкнули задвижкой и затаились, не зажигая света.