Особенно фантастично развивалась тема “Замки и дверные ручки”. С двумя паритетными направлениями: механика и электроника. Механическому направлению позавидовали бы не токмо Кулибин с Нартовым, но и Леонардо лично. В электронном враждовали ответвления пневматики и гидравлики.

— Дверь при надлежащем состоянии техники, — говорил Лосенко, — можно открыть взглядом, голосовой командой и плевком. Но техника наша, — интонация становилась трагической, — техника наша, мать ее, отстает!

И он свирепо грозил кулаком видной ему одному образине отстающей техники.

— Еще один “диссертант” уволился, — фыркал он, куря на площадке с Болотовым, — кнопку изобрел, кандидатскую навалял и смылся.

Диссертанты и вправду приходили и уходили. Вообще состав проектировщиков тут был, как нигде, черно-белый, или “злодеи”, или “благодетели”: либо человек интересовался исключительно личной карьерой и, защитившись, исчезал, либо хотел совершить переворот в протезировании и осчастливить наконец несчастное человечество.

Глава седьмая

Катерина Ивановна, местного гения супруга. — Директор и старики. — Остановиться, обернуться. — “За лакея держит”.

В институте в разных подразделениях трудились три семейные пары. Самой романтичной, если можно так выразиться, была самая старшая. Он медленно передвигался, скованный, шаркающей походкой перенесшего инсульт старика; лысоватый, кое-как пригладивший серые непослушные вихры вокруг природной тонзуры, слабовидящий, в марсианских очках, в белом накрахмаленном халате, почти всегда под руку с женой. Много младше его, она и сама уже вступила в старость; звали ее самым классическим образом: Катерина Ивановна. Гладкие ее темно-русые с сильной проседью волосы собраны были сзади в хвостик, точно у школьницы. Встретившись в коридоре, мы здоровались, он церемонно старомодно раскланивался, я успевала в который раз разглядеть мелкие морщинки на ее лице, прекрасные серые глаза, блеклые губы.