Оба, прямо скажем, насторожились.

— Сидел в ресторанчике с Пи-Джей, и тут этот парень как на меня глянет, и, честное слово, на секунду глаза у него пропали и что-то полыхнуло. Но больше никто этого не видел, так что, наверное, мне просто показалось…

Папа хватает меня за плечи.

— Он что-нибудь сказал?

— Кто?

— Этот человек!

— Нет.

— Но он смотрел прямо на тебя?

— Да, а что? Подумаешь…

— Какого он был роста?

— Длинный. Наверное, на дюйм выше тебя.

— А эта вспышка — цвет у нее менялся?

— Вроде да. Из белого в серебристый. А ты что, знаешь этого человека? Папа, что происходит?

Папа держит меня крепко-крепко, и мне становится страшно.

— Мы поехали, — говорит он маме.

— Сейчас? — говорю. — Уже к полуночи! Куда мы поедем? В полицию? Ничего не понимаю!

— Поезжайте, — говорит мама. Что тоже очень страшно. Потом она меня обнимает. А мама у меня не из тех мам, которые любят телячьи нежности. — До свидания, Джек, — говорит она. И на секунду мне кажется, что по щеке у нее катится слеза.

— Может быть, кто-нибудь объяснит мне, что, черт возьми, делается? — спрашиваю я.

— В машину, — говорит папа.

Он натягивает куртку и шагает в холодную тьму, а я бегу за ним. Ведь он же мой папа, в конце концов.

2

Двухполосное шоссе. Темно и пусто. Прямые участки и крутые повороты над мерцающей черной лентой Гудзона в милю шириной. Полная луна сверкает в небе, словно предупреждающий знак: «ВПЕРЕДИ ОПАСНОСТЬ! НЕ ПРЕВЫШАЙ СКОРОСТЬ!» Папа разгоняется. Гораздо быстрее положенных пятидесяти пяти миль в час. Давит на газ. Шестьдесят. Семьдесят.

— Я тебе не отец, — говорит он.

— Что?! Папа, притормози! Мы разобьемся!