"Послушай, командир, что-то мне лицо твое знакомо? Ты не с улицы Тимирязева?" "Да, с Тимирязева", - отвечает "командир". "Точно! - якобы радуется зек. - Ты Вани Бякина племяш!"

"Нет, я Тони Шерлушовой сын".

"Ты? Тонькин сын? Ништяк, командир! Мы с ней в девятом классе за одной партой сидели..."

Ну и так далее.

Дальше следует или попадание - или промах. При промахе милиционер начинает понимать, что его "внаглую" колпашат; он начинает грубить и в ответ получает полновесный "отлай", в котором все известные нецензурные выражения кажутся дамским набором из лексики придворного этикета. Причем говорится все это тем же тихим голосом и завершается довольно успокоительно: "Извини, командир, погорячился, нервы никуда, сам знаешь... Не бери в голову..."

Цель такого "убалтывания" ясна при "попадании": Тонькин сын неохотно, но все же соглашается сделать какое-нибудь доброе дело для "одноклассника" матери: позвонить, передать, принести... Впрочем, и без "убалтывания" настоящих знакомцев хватает... Конечно же по делу ничего передавать нельзя: органы не дремлют. Для караульного же передача записки (малявы) по делу означает голимую статью и минимум - позорное увольнение из рядов доблестной милиции.

Давление извне

Именно в КПЗ легко оказывается психологическое давление на подследственного-первоходку. К примеру, в камеру заглядывает милиционер и говорит первоходочнику:

"Слышь, эй, ты! Сидоров! Там двое приехали с управы - сейчас будут "колоть" тебя! Ты семнадцатого февраля где был?"

"В пивбаре, на Абрикосовой, пиво пил..."

"Ну, вот! А там в восемь вечера гражданина какого-то "замочили".

"Кормушка" захлопывается перед носом у вскочившего Сидорова, который остается "сам на сам" со своими нервными размышлениями о 17 февраля и о мифическом гражданине.