Но один лесной шустрый воробей, рискнув глотнуть из большой мелководной лужи, чирикнул с недоумением: "Теплая!" Он тотчас залез в лужу обеими ногами, ударил крыльями и завопил: "Теплая! Теплая! Теплая!" Целую зиму не мылся, а тут - банька!

И в мрачном бочаге, похожем на могилу, оказывается, тоже не так уж смертельно холодно. Плавают, извиваются в глубине резвые личинки мелких рачков...

Наступил час, когда утро, все спешившее на соединение с днем, как бы опомнясь, стало на месте, когда у каждого, кто азартно работал, кормился, пел, появляется желание отдышаться, замереть, прикорнуть на минутку, да хоть просто оглядеться вокруг и порадоваться весне. Пестрый дятел, прилежно долбивший чуть ли не с самого рассвета, уперся хвостом в кору, откинулся назад и висит просто так, ничего не делая. Заяц запрыгнул на большой пень, возится не спеша со шкурой, издалека смахивая на мужичка, который, промокнув, присел переобуться и подсушить на солнышке портянки. А на высокую березу, чьи пряди тонких ветвей свисают почти над самым логовом веприцы, мирно тарахтя, присели две сороки. Эти тоже попытались устроиться для отдыха, да где уж таким непоседам! Раскачали только зазря несколько веток. Причем одна из сорок неожиданно заметила шевеление в громоздившейся внизу куче хвороста. Это на нее так подействовало, что об отдыхе на удобной березе уже не могло быть и речи. Застрекотав, она напугала подружку, и обе в панике нырнули с березы прочь.

Веприца, стоя над только что уснувшим выводком, некоторое время равнодушно (на слух - медленным движением ушей) следила за полетом сорок, потом шумно вздохнула, обмякла. Как-то сразу она вся изменилась. Исчезло веселое благодушие, владевшее ею, пока кабанята играли и кормились. То был уже другой зверь - хмурый, с потухшим взглядом, с ломкой, как солома, спутанной шерстью, с обвисшим голодным брюхом.