Несколько капель воды, смешанной с моей кровью, довершили этот насильственный обед.
Ночью я долго не мог уснуть, думая о калеке-коршуне, которого твердо решил выходить и взять с собой в город...
Было ещё темно, когда я вылез из спальника и быстро оделся.
На чердаке - кромешная темень.
Жив или нет?
Луч фонарика нащупал птицу на том же месте, где её оставили вечером. Моё приближение было встречено злобным шипением и сверканием глаз. Облегчённо вздохнув, я тихо опустился рядом. Я сидел не шевелясь до рассвета, а когда силуэт птицы чётко обрисовался в свете утра, я медленно, плавным движением приблизил к нему руку и осторожно погладил взъерошенные перья. Коршун лишь присел и, раскрыв клюв, внимательно следил за рукой... Так же плавно я убрал руку. На этот раз всё обошлось без крови.
Прошло несколько дней. Коршун перестал драться совсем, сам брал пищу и постепенно начал осваиваться с жизнью в лагере.
Жил он теперь в моей палатке, пользовался всеобщей любовью и опекой и получил имя - Однокрылый.
Всё было хорошо, вот только к положению калеки он не мог привыкнуть и часто пытался взмыть вверх...
Ко мне Однокрылый привязался по-настоящему: безропотно терпел мои прикосновения, знал мой голос и сидел у меня на плече. Характером он был незлобив, скорее робок. К кошкам, собакам и разным птицам Однокрылый был равнодушен.
Днём он свободно бродил по лагерю, выискивая отбросы и мелкую живность, а ночью, привязанный, сидел на столбе.
Полевой сезон заканчивался. Оставалось сделать последний маршрут, которого я давно ждал. Точка, куда мы собирались идти, находилась в самых змеиных местах. Там мне нужно было отловить для друзей-зоологов змей и ящериц.
Однокрылого решили взять с собой.
Рано утром наш караван ушёл в горы. Две вьючные лошади, трое людей и Однокрылый.
Он всю дорогу сидел либо на вьюках, либо у меня на плече.