В саду раздалось посвистывание Артуро, и тут же, перемахнув через балюстраду, он появился в комнате: он был в купальном халате и, стряхивая с головы песок, направился в ванную. Артуро встал под душ, а я попытался спрятать газету, передвинув ее ближе к спинке кресла. Но сразу услышал его возглас:

– Опять этот призрак…

Я не ответил и снова раскурил трубку. Все так же насвистывая, Артуро вышел из ванной и прикрыл балконную дверь, распахнутую в ночь. Натянув нижнее белье, он полежал немного на кровати и начал одеваться.

– А живот все растет, – заметил Артуро. – Сразу после завтрака плаваю до самого мола. А результат один – живот все растет. Да я поспорил бы на что угодно, что уж с кем, с кем, но с тобой не может произойти ничего подобного. И вот пожалуйста, это случилось… Уже около месяца?

– Да, двадцать восемь дней.

– Ты даже дни считаешь, – продолжал Артуро. – Меня ты знаешь хорошо, и в моих словах нет осуждения. Но послушай, двадцать восемь дней назад этот несчастный застрелился, а ты – ну ты-то здесь при чем! – все мучаешь себя угрызениями совести. Как истеричная старая дева. Впрочем, истерика истерике рознь. Но эта, по-моему, необъяснима…

Он сел на край постели, чтобы обтереть ноги и натянуть носки.

– Конечно, – сказал я, – если уж Хулиан пустил себе пулю в лоб, то, очевидно, не от избытка радости, которая, кажется, прямо-таки переполняет тебя.

– Ну, пора от всего этого отвлечься, – упорствовал Артуро. – Как будто ты причастен к его смерти… И не вздумай опять спрашивать… – он остановился, чтобы взглянуть на себя в зеркало, – и не вздумай опять спрашивать меня, не мог ли ты – в каком-либо из семи или десяти возможных измерений – оказаться виновным в том, что твой брат застрелился.

Артуро закурил, растянувшись на кровати. Встав с кресла, я опустил подушку на столь быстро обветшавшую газету и стал ходить взад-вперед, разрезая духоту комнаты.