Во дво­ре, раз­ве­шен­ное на про­суш­ку, по­лос­ка­лось бе­льё. Всю­ду, где не бы­ло ас­фаль­та, ма­лы­ши в бо­тах ста­ра­тель­но ко­вы­ря­ли зем­лю. Двор­ник Люд­ми­ла Та­ра­сов­на чи­та­ла ро­ма­н-га­зе­ту. Она си­де­ла под сво­им ок­ном на пе­ре­вер­ну­том ящи­ке.

Ван­дер­буль про­шёл ми­мо неё. Ему ка­за­лось, что он ок­ру­жён слад­ким па­ром. Обож­жён­ная ру­ка дер­жа­лась на мар­ле­вой пет­ле, пе­ре­ки­ну­той че­рез шею. Ру­ка бо­ле­ла, но что зна­чи­ла эта боль!

Люд­ми­ла Та­ра­сов­на за­кры­ла ро­ма­н-га­зе­ту, скру­ти­ла её ту­гой труб­кой, но да­же не за­вор­ча­ла, за­во­ро­жён­ная ли­ца­ми Лёш­ки-Х­валь­бы. Шу­ри­ка-Про­сто­к­ва­ши, дев­чон­ки Лю­цин­д­ры и гор­до­го Гень­ки. Они шли во­круг Ван­дер­бу­ля, как ли­кую­щие ис­тре­би­те­ли во­круг ре­корд­но­го ко­раб­ля. Ей по­тре­бо­ва­лось ка­кое-то вре­мя, что­бы прий­ти в се­бя. И она ска­за­ла од­но толь­ко сло­во:

– Да-а…

Что это оз­на­ча­ло, ни­кто не по­нял, но все по­чув­ст­во­ва­ли в этом сло­ве что-то тоск­ли­вое и уг­ро­жаю­щее.

ИС­ТО­СКО­ВАВ­ШИЕ­СЯ КО­РАБ­ЛИ

Ван­дер­буль под­нял­ся к се­бе на этаж. Ре­бя­та стоя­ли ря­дом с ним, они бы­ли го­то­вы при­нять на се­бя глав­ный удар.

Ма­ма от­кры­ла дверь и дол­го смот­ре­ла Ван­дер­бу­лю в гла­за. За­бин­то­ван­ную ру­ку она буд­то не за­ме­ча­ла. Ли­цо её бы­ло не­под­виж­ным. Толь­ко под­бо­ро­док дро­жал и под­тя­ги­вал­ся к ниж­ней гу­бе. Ма­ма про­пус­ти­ла Ван­дер­бу­ля и за­кры­ла дверь пе­ред ре­бя­та­ми.

В ком­на­те у сто­ла си­дел ста­рик Вла­сен­ко. Пе­ред ним ле­жал па­кет с се­реб­ри­стой ры­бой.

Ван­дер­бу­лю по­ка­за­лось, что боль­ная ру­ка ото­рва­лась от ту­ло­ви­ща и бьёт­ся од­на, го­ря­чая и бес­по­мощ­ная. Он вце­пил­ся в неё пра­вой ру­кой и при­жал к гру­ди.

– Что это? – спро­си­ла ма­ма из­му­чен­ным го­ло­сом.