Он не решался рисковать. А чем, собственно, рисковать? Он не знал этого. Именно для того, чтобы узнать, после долгой борьбы со своей уже сформировавшейся совестью честного исполнителя, он рискнул: не вписал в регистр имя одного клиента - некоего Меццетти Анданте.

Не прошло и часа, как в его комнату влетел начальник отдела.

По обыкновению спокойный, вежливый, собранный, он был возбужден, дрожал от волнения и едва переводил дух. Наморщив лоб, он бросил взгляд на страницу регистра.

- Здесь пропущено одно имя.

- Не имею, понятия. Это невозможно.

- Меццетти Анданте. Запишите немедленно.

Аликино выполнил распоряжение. Начальник облегченно вздохнул.

- Если это повторится, - дружески предостерег он, - потеряете место.

- Простите, но как вы это обнаружили?

- Не думаете же вы, что столь серьезное и ответственное дело поручается только одному человеку? - И удалился.

Очевидно, еще один бухгалтер в бог знает какой конторе, возможно в центральном архиве - в этом тайном мозгу банка, - регистрировал имя должника одновременно с Аликино. Иначе и быть не могло, решил юноша. И наверное, там, в подземелье - это место он представлял почему-то в самом чреве земли, определялась дата эффективного сальдо, материальной оплаты долга, или выдавалось разрешение на его продление либо отсрочку.

Аликино убедился, что его работа может привести к весьма серьезным последствиям, но понял также, что рамки ее строго обозначены. Он не имел никакого права изменять ход того, что стал называть, не находя других определений, судьбой или роком.

Некоторое время он работал, не отваживаясь больше на какие-либо эксперименты. Он мог бы, например, вписать в регистр вымышленное имя или даже свое собственное, но не решался. Когда синьор Гамберини занес свое имя в регистр, он незамедлительно умер. Эти два события были тесно связаны, и тут, конечно, не было простого совпадения. С другой стороны, юноша обнаружил, что его работа, внешне такая монотонная и однообразная, в сущности нравится ему, и мысль о том, что он может потерять ее, всерьез тревожила его, точно так же, как все меньше допускал он возможность, все еще подогреваемую Пульези, добровольно расстаться с нею.