Когда они вошли в палату, адвокат Ривоццини перестал вышагивать от окна к умывальнику и обратно. Должно быть, он страдал навязчивым желанием двигаться, потому что эта часть линолеума, закрывавшего пол, была заметно стерта.

Адвокат носил короткую острую бородку, очень аккуратную, и на вид ему можно было дать лет на десять меньше его шестидесяти. Он посмотрел на Аликино с некоторой озабоченностью и настороженностью.

- Не беспокойтесь, это друг, - объяснил ему врач.

- Чей друг?

- Вы же доверяете мне, не так ли, адвокат?

- Как себе. Доктор, а знаете, я наконец понял, почему черных рубашек так много. - Он горько усмехнулся. - Любую рубашку можно перекрасить в черный цвет, а вот наоборот никак нельзя. Попробуйте! Попробуйте сходить в красильню и попросите перекрасить черную рубашку в белую.

- Никогда не приходило в голову.

- Попробуйте, попробуйте, и вы согласитесь, что я прав.

- Договорились. Разрешите нам присесть?

Адвокат снова взглянул на Аликино.

- Вы похожи на кого-то из моих знакомых...

Гости уселись на деревянные стулья, выкрашенные белой краской. Адвокат присел было на кровать, но тут же вскочил и принялся усердно разглаживать помятости на пижамных брюках. Куртка на нем, напротив, была в полном порядке - серая, коротковатая в рукавах. Из верхнего кармана выглядывал большой голубой платок.

- Адвокат, - обратился к нему врач, стараясь изобразить полное равнодушие, - как давно вас не выбирают больше мэром?

- Провалили. На политическом жаргоне говорят - провалили. - Он разразился резким, скрипучим смехом, но вдруг внезапно умолк и сжал кулаки, стараясь овладеть собой. - Думаете, не помню? Это было три года назад. В двадцать пятом. На предварительных административных выборах двадцать пятого года. Потом больше не было выборов. Я хорошо помню: после убийства Маттеотти эти сатанисты уже окончательно потеряли всякий стыд.