- Сколько тебе лет?

- Двадцать.

- Служил в армии?

- Нет, признан негодным.

- Работаешь?

- Нет, синьор отец. Видите ли, война...

Астаротте прервал сына, сильно хлопнув рукой по столу. В голосе его звучал гнев:

- Не терплю оправданий. В твоем возрасте нельзя жить паразитом.

- Да, синьор отец... - проговорил Аликино, потом робко добавил: - У меня есть аттестат зрелости, и я собираюсь поступить в университет. На юридический, как вы советовали когда-то, в тридцать шестом году.

- Поступишь, когда заработаешь достаточно денег. - Он взял со стола стопку бумаг, испещренных цифрами. - Хочу поговорить с тобой как с мужчиной.

- Очень рад этому, синьор.

- Война лишила нас капитала, который я инвестировал в Германии. Практически всего нашего состояния. Теперь мы уже не богатые, а всего лишь состоятельные люди. Чтобы начать дело заново, мне необходим новый капитал. Мы будем вынуждены продать имение в Баретте.

- И виллу тоже?

- К сожалению. У нас останется только эта квартира.

- Лично я согласен с вашим решением.

Выражение лица Астаротте смягчилось, но лишь ненамного.

- Кино, теперь ты понимаешь, что найти работу - это для тебя не только нравственный долг, но и необходимость.

Он встал, обошел письменный стол и остановился у большого окна. Стоя к сыну спиной, он отодвинул штору и посмотрел в сад, освещенный луной.

- Если бы война велась по справедливости, а не по логике - логике червей, - я стал бы сегодня настолько богатым, что мог бы купить весь этот город.

Аликино тем временем рассматривал фотографию в золоченой раме, которую отец после возвращения поставил на стол. На снимке был запечатлен Астаротте в штатской одежде вместе с группой военных и гражданских лиц. Среди особ в форме выделялись Геринг, Гиммлер и - на первом плане - сам Гитлер. Все держали бокалы, улыбались - явно отмечали какое-то событие.