- Прекрати, я тебе говорю.

- Не трогай меня. Не прикасайся ко мне своими перчатками...

- Хочешь уйти от меня? Но на что ты можешь рассчитывать в свои сорок лет?

- Я могу иметь все, чего у меня никогда не было. И даже еще детей.

- В твоем возрасте ты способна только на выкидыш.

- Бедный Кино. Наверное, поэтому и люблю его.

- Кино не выкидыш. Он мой сын и пойдет по моим стопам. Он станет таким же, как я, и лучше меня.

- Это заметно. Кривой нос, крупные скулы, глаза, как два угля, длинные, заостренные уши, торчащий подбородок. Уже сейчас видно, в кого он превращается. - Возникла долгая напряженная пауза. - Астаротте, почему ты прячешь руки? Это все равно что скрывать свою душу.

- А тебе, значит, очень хочется увидеть их?

Саркастический смех:

- Нацисты заразили тебя проказой.

- Сумасшедшая! Мои руки не искалечены. Они хранят несмываемый след одного грандиозного, сверхчеловеческого замысла.

Голос Фатимы изменился. Он прозвучал спокойно, хотя и с вызовом:

- Я готова ко всему. Покажи!

Опять последовала напряженная пауза. Аликино хотел было посмотреть, что же там происходит, но ключ закрывал замочную скважину. И все же юноша догадался, что отец снимает перчатки.

Фатима реагировала сдавленным и потому еще более страшным и леденящим душу стоном, чем если бы это был просто крик.

- Какой ужас. Какой ужас. - Она смогла наконец заговорить. - Астаротте, что ты сделал этими руками?

Он что-то ответил, но Аликино не разобрал его слов.

Возбужденный голос Фатимы зазвучал громче, в нем появилась решительность:

- Это руки, убившие невинного человека. Бога ради, закрой их, надень перчатки и не снимай до самой смерти. Не могу больше. Я не выдержу этого. Хватит, я ухожу.

- Хорошо, уходи. И уходи навсегда.

Услышав приближающиеся шаги, Аликино быстро отступил от двери и проследил за проходящим мимо отцом. Руки его опять были в перчатках. Он скрылся в кабинете. Юноша вернулся к дверям в комнату матери. Он хотел было постучать к ней, хотел сказать, что любит ее, и попросить не уезжать.