Терпение мохноногой лошадки, тащившей земскую почту, кончилось. Она остановилась и, несмотря на удары хлыста, не желала двигаться дальше.

– Ишь тварь! – обругался Евстрат.

Он, не торопясь, слез с облучка, обошел кругом сани, отоптал сгрудившийся под передком снег, навалился плечом на оглоблю, дернул вожжами, – лошадка сделала судорожное усилие, но сани точно замерзли в снегу.

– Ишь ты, какая штука вышла… – проворчал Евстрат, передвигая шапку.

Он обошел лошадь, вытер рукавицей снежок, залепивший ей глаза и ноздри, и еще раз передвинул шапку.

– Шабаш, Лука Иваныч… Нету нам дальше с тобой ходу.

Лука Иваныч рассердился.

– Как нет ходу? Всего пять верст осталось… Не замерзать же в снегу?!.

– Зачем замерзать, Лука Иваныч… А только лошаденка из последних силов выбилась. Придется в лесу отдохнуть.

Лука Иваныч обругал ямщика. Он мечтал провести ночь в теплой избе, обогреться, закусить чего-нибудь горяченького, напиться чаю из котелка, а тут предстояла ночевка в лесу. Другими словами, приходилось замерзать. В голове Луки Иваныча промелькнул целый ряд самых обидных мыслей, а прежде всего то, что сегодня рождественский сочельник, когда добрые люди сидят у себя по домам и ждут наступления великого дня.

– Какой у нас сегодня день-то? – кричал он на ямщика. – А?.. Ну, какой?..

– Известно какой!.. – спокойно ответил Евстрат. – Сочельник… Добрые люди до вечерней звезды не едят.

Лука Иваныч с тоской посмотрел кругом. Дело уже шло к вечеру. Солнца не было видно, по отражению заката можно было определить его заход. Извилистая горная речка огибала крутой каменистый мыс, за которым виднелась зубчатая стена хвойного леса. Напротив шла по берегу утесистая гряда, покрытая редким леском.

«Где же тут ночевать?» – с тоской подумал Лука Иваныч, вылезая из саней.

– А ничего, мы нодью устроим, – ответил на его тайную мысль Евстрат. – В лучшем виде переночуем… Еще вот какое тепло разведем. Ты не сумлевайся, Лука Иваныч…