Она внешне казалась такой простой, приветливой и доброжелательной, а на самом деле, думаю, никто по-настоящему не знал, что у неё в душе.

Иногда она бывала такой грустной, но ничего не говорила. Я терялся в догадках, расспрашивал, может, я чем-то её обидел, но она ничего не объясняла.

Я поначалу думал, что муж её огорчил или дети, а потом понял, что он никогда в жизни её не огорчал. Он пылинки с неё сдувал. Когда он на неё смотрел, он весь преображался. Со мной он говорил как мужчина с мужчиной, а при Лене становился как теленок. Наверно, я тоже со стороны так смотрелся. Не то, что бы он демонстрировал какие-то нежности, обнимал или целовал её при мне, она по-моему, этого на людях не позволяла, но взгляд становился совсем другой, такой нежный, каким смотрят на любимого ребенка.

Она и была и ребенком, и женщиной одновременно. Никогда не думал, что в женщине может быть одновременно такая внутренняя сила и такая беззащитность. Хотелось взять её на руки, баюкать, как ребенка и шептать ей ласковые слова. Меня просто всего затапливала какая-то безграничная нежность к ней. Я думал, что убью любого, кто посмеет её обидеть. Но обидеть её было трудно. При всей её беззащитности она умела постоять за себя с улыбкой на лице. Я ни разу не видел, чтобы она сердилась или повысила голос.

И дети у неё были такие же ласковые, как котята, Машенька и Витек. Мы забирали их из садика, я подолгу сидел у них дома, играл с её детьми. Я их тоже полюбил.

Муж Лены даже привык к моему присутствию. Первое время после того крупного разговора я чувствовал, что он был немного напряжен, когда постоянно заставал меня у них дома, особенно, когда видел, что дети на мне виснут. Но он очень хорошо чувствовал Лену, и по её поведению, конечно, понимал, что между нами ничего нет. Я всего лишь друг, шофер и нянька. Мне позволено обожать Лену и ничего больше. И он упокоился. Мы даже играли с ним в шахматы. Такой вот сложился нелепый треугольник.