Нож хоть и на веревочке, а утонул, и вот теперь Андрюха ныряет посреди реки, идет нож. Мне ясно было видно, как ныряет огромный Андрюха посреди тихой реки, шарит по дну пальцами.

– Что ж он делает с ножами-то? – отчего-то хихикнул сумеречный. – Солит, что ли?

– Мечет, – лаконично ответил я. И все-таки добавил, пояснил: – В жереха!

Человек, у которого отобрали нож, задумался, вполне напряженно размышляя, каким образом Андрюха может метать нож в жереха. Работа эта проходила с трудом, и я, чтоб поддержать усилия, добавил:

– Он у нас… вообще… ножевик.

Это слово особой ясности не внесло, и я отошел немного от костра и покричал в сторону реки:

– Андрюха-а-а… Андрюха-а-а!…

С берега никто не ответил. Голоса женщин или чаек давно уже там утихли.

– Как бы не утоп, – пробормотал я себе под нос.

– Да не утопнет, – успокоил меня человек, лишенный ножа, – сейчас подойдет.

– Пора уж… – ворчал я на Андрюху. – Уха готова… ладно, пускай пока поостынет.

Я снял с огня котелок, отставил в сторону. Пар от ухи не стал смешиваться с дымом костра, встал над котелком отдельным пенным столбом. Человек сумеречный к ухе не придвигался, но сидел прочно, поджидая, как видно, Андрюху.

– Ладно, – сказал я, – остынет… похлебаем, пока нет Андрюхи. А ему оставим.

Я протянул ложку сумеречному.

– Ну, давай, пробуй.

– Да уж дождись товарища-то, – сказал он, встал и быстро пошел от костра в сторону деревни.

– Эй, да погоди ты, постой. Попробуй ухи, тут на всех троих хватит…

– Да ладно, – не оглядываясь, махнул он рукой. Быстро надвигалась ночь, и фигура его пропала, удаляясь от меня в поле. Скоро ее уже не было видно.

Я хлебнул ухи, подсолил, поперчил. Потом отошел немного от костра и снова крикнул туда, в сторону реки:

– Андрюха-а-а-а… Андрюха-а-а!…