И тут вдруг раздался голос, вовсе в моей душе не звучавший:

– Давин! Твоя матушка ищет тебя!

Я, растерявшись, сбился с толку, а Кинни воспользовался случаем и изо всех сил ударил меня по плечу, да так, что рука моя совсем омертвела и я выронил меч. Клинок зазвенел, ударившись о камни на дне ущелья.

– Ты – мертв! – торжествующе заявил Кинни и уколол меня в грудь острием своего меча.

Во всяком случае, и радость, и теплота, и увлеченность в тот миг умерли в моей душе.

– Нико, неужто у тебя нет ничего лучшего, кроме как бегать по ее поручениям?

Нико, стоя наверху, на краю ущелья, смотрел вниз на меня. Его синие глаза были крайне холодны.

– Нет, Давин, в самом деле – нет! Ты забываешь, кто твоя матушка! Если бы не ее мужество и сила, валяться бы мне на грязной навозной куче палача да быть добычей двадцати ворон. Меня бы казнили за три убийства, совершенных другими. Я обязан ей всем! А ты обязан ей по крайней мере столь глубоким уважением, что непременно расскажешь ей, на что тратишь свое время. Она печалится о тебе.

Кинни вдруг захихикал.

– Милый Давин, сокровище мое, – прошептал он так тихо, чтобы Нико не расслышал его слов, – матушка Пробуждающая Совесть печалится о тебе!

В гневе я поднял свой упавший меч. Мне хотелось ударить им Кинни. Но больше всего мне хотелось швырнуть его прямо в голову Нико и в его надменное лицо. Как он посмел, стоя здесь, рассказывать мне, чем я обязан своей матушке? Будь наоборот, Нико сделал бы все возможное, чтоб научиться драться по-настоящему, однажды он защитил ее от Дракана и всех прочих недругов, которых он же, Нико, и навязал ей на шею.

– Все равно нынче мы закончили… – вмешался Каллан. – А теперь беги, Давин! Увидимся завтра, ранним утром, коли ты по-прежнему намерен идти со мной на охоту.