Матушка покачала головой.

– Ее не надо вытаскивать… – сказала она. – Ее надо вытолкнуть. Она должна выйти острием вперед, а у тебя не хватит сил.

– Ну да… но мы не можем оставить ее вот так торчать… Ты не можешь даже лечь!

– Возьми ножик и отрежь «кончик»…

Я сделала, как она велела, и это было не очень-то легко. Я видела, что причинила ей острую боль, лишь прикоснувшись к стреле. Я увидела, как по щекам матушки сбегают слезы. Это было ужасно. Ужасно видеть, как плачет твоя мать.

А потом она лежала такая бледная, тихая… и я испугалась, что она помирает.

Хотя это было опасно, я разожгла костер, такой крохотный, чтобы только подогреть кружку воды. Сухих ивовых листьев да и веток тут хватало. В нашем убежище было еще одно преимущество: ивовой коры здесь было сколько пожелаешь. А чай из ивовой коры хорош от болей, лихорадки и воспаления. Когда мама выпила чай, я помогла ей лечь и накрыла ее своим плащом. Она съела крохотный кусочек хлеба. Я съела чуть побольше вместе с ломтиком сыра из наших седельных сумок. Чудно, но в разгар всего этого ужаса я сильно проголодалась.

В полдень я услыхала голоса и поднялась, чтобы отправиться к лошадям – прикрыть им руками ноздри на тот случай, если им вздумается заржать! Матушка спала, и мне не хотелось ее будить. Мы не могли больше спасаться бегством.

Либо они нас найдут, либо не найдут. Оставалось только ждать.

Голоса на берегу приблизились, и над нами на обочине послышался стук копыт. Ноздри у Кречета дрогнули, и я предупреждающе прикрыла рукой его морду. Серый поднял голову и слегка фыркнул, но вообще-то держался спокойно. Стук копыт не прекратился, но голоса мало-помалу отдалились и стихли.

Весь день, а заодно и ночь оставались мы под ивой, Я не отважилась выйти из нашего убежища до тех пор, пока люди Ивайна оставались поблизости. Было сыро, холодно, и я прилегла поближе к матери и осторожно обняла ее в надежде хоть немного согреть друг друга.