Проехав верст тридцать, весь в снегу, вымерзлый, с сосульками в носу, с задубелыми от холода пальцами, я как бы всовываюсь в хату к постояльцу того хутора, пятидесятилетнему гражданину УССР, что вместе с вами и со мною переживает тринадцатый год нашей революции социалистической.

Хата. Потом хатка деревянной перегородкой разгорожена на две хатенки.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте!

— Ну и метет!

— Да уж метет!

Разматываюсь и вижу: из второй хатенки в дверном проеме выглядывают десять детских головенок. Я даже разматываться перестал.

— Что это такое? — спрашиваю.

— Это наши дети.

— Сколько же вам, — спрашиваю хозяина, — лет?

— Пятьдесят восемь.

— А вам, тетка?

— Не знаю: то ли сорок, то ли пятьдесят.

У тетки под грудью гражданин месяцев так с пять или шесть.

Сосет что полагается и причмокивает…

Пятидесятивосьмилетний гражданин говорит:

— Это Алешка, меньшой наш… Шестой ему месяц пошел. А двух дочек уже замуж отдал.

— Не двух, а трех, — поправляет тетка.

— Разве три их?

— Знамо, три.

— Скажи на милость, а мне все сдается, что две.

— Трех выдали, две остались, да такие, что аж плачут — замуж!

А это все малышня. Вон Ульяна, то Дунька, а там Петро, Роман, Михайло, Митрофан, а это вот Ванька, за ним — Наталка, а то Галя… А это Алешка.

У Алешки выскользнуло изо рта это самое, и он громко заплакал.

— Цыть, Алешка, цыть! Да цыть же, говорю! Помер бы ты, что ли!

В болдыре гудит и высвистывает нечистая сила. Десятеро детей кашляют. Кашляют надрывно, взахлеб. Кашляют без передышки.

И в пароксизме кашля надрывного срывается с лежанки босой Ванька (а может, то Михайло, Митрофан, Наталка или Галя) и бежит во двор "до ветра".

— Да вы что? Так же погибнут дети! Босиком в такую лютую завирюху во двор?!