Мальчик был такой же, как всегда, - чуть бледнее, чуть более возбудим, чем другие подростки его возраста. Он улыбнулся мне, своей тихой, как бы затаенной в уголках губ, улыбкой.

Я посмотрел его, сказал полагающиеся в таких случаях слова, к которым он давно уже не прислушивался. С тумбочки у его кровати что-то скатилось мне в ладонь: хрупкие, на ощупь, крупинки; я машинально растер одну между пальцев, и запах ударил так сильно, что я узнал его.

- Полынь? - спросил я, смахивая с белизны пластика крохотные шарики - скромнейшие из цветов мира.

- Она, - кивнул Мальчик, - был букет, да сестра убрала. Говорит: нельзя, осыпается, мусорит.

Так вот что прятала Гошева, обходя меня, - приятно было разрешить и эту пустяковую загадку.

- Откуда? - благодушно спросил я.

- С Устюрта, - ответил Мальчик.

- Полет? - поинтересовался я, еще более благодушно и небрежно.

- Полет, - кивнул он с серьезным видом.

У нас с Мальчиком была принята маленькая условность: я никогда не мешал ему рассказывать о своих фантазиях так, будто это происходило на самом деле; безоговорочно принимал те "доказательства", которые ему удавалось раздобывать: редкостные, явно оранжерейные, цветы, перья нездешних птиц, диковинные раковины...

На этот раз, стало быть, ему принесли ветки полыни; интересно, кто из посетителей успел так рано, до обхода? Жаль, что переусердствовала запуганная мною сестра: я полюбил запах пустынной полыни этим летом...

А Мальчик уже рассказывал:

- ...такыры белеют - сверху степь как пегая звериная шкура, а озера, соленые, точно осколки зеркал - слепят, отражая солнце... И обрыв: как ножом отрезан, совершенно отвесный, представляете?

Я не представлял - я видел все это и помнил. Забавно совпали очередная фантазия мальчика и моя летняя поездка. Будет новое подтверждение грустного факта: никакая начитанность и "насмотренность" (если можно так сказать, имея в виду телевизор) не могут заменить свидетельства собственных глаз.