Последнее походит на правду: человеку, который видит других насквозь, не может не быть с ним скучно. (Аркаша даже в мыслях пытался польстить Володе, опасаясь, не читает ли он их сейчас. ) Может быть, у него от этого поле увеличивается, может быть - еще что-то: нормальные, человеческие мотивы могут и не подходить. Но организм-то у него уж наверно человеческий! Значит, постепенно наступит вялость, перестанет интересовать окружающее. Видимо, и ломать начнет. Представив Сида в буйстве, Аркаша поежился и особенно остро почувствовал, как срочно его надо спасать. И ни помощника, ни советчика. Думать надо было самому.

Тоскливым одиночеством прожгли его светлые окна соседнего дома. За каждым из них жили люди. Им, конечно, было тепло и уютно. У них играла музыка, звучал смех. Им было хорошо. Так хорошо, что вовсе не нужно отдергивать занавески и искать глазами в заоконной золотой осени одинокого паренька с гитарой. Им было наплевать на Аркашу.

И пусть. Вокруг желтели, краснели и облетали деревья. Аркаша сошел с дороги и побрел по газону, пиная ногами шуршащие листья.

Вот здесь бы и пройти с любимой девушкой, красивой и стройной. Но, увы, не теперь. В другой раз. Видимо, уже по другой листве. И точно - с другой девушкой. Хотя это, наверное, не так уж и...

Раньше, когда Аркаша видел парочку - навстречу идущую или в метро на эскалаторе - ему мерещился в этом символ чего-то вечного, победы жизни над смертью, что ли... Трудно объяснить... Ну, конечно, когда у самого проблемы, примешивалась и зависть... Но это - вторичное и мелкое. А основное чувство, так сказать, жизнеутверждающее... А теперь первым делом он, против воли даже, начинает прикидывать: который он (встречный этот - поперечный) у нее (спутницы своей) по счету, и как часто она изменяет ему теперь, и чего он-то идет с нею, если сам в то же время на каждую прохожую заглядывается, и снова же она, со своим раздутым счастьем или плохо скрываемой доподлинной брезгливой скукой, чего на самом деле думает?