Длинные, смешные тени исчезли, и дорожная пыль стала серой и холодной, но они не заметили этого и говорили. Оба они прочли много хороших книг, и светлые образы людей, любивших, страдавших и погибавших за чистую любовь, носились перед их глазами. В памяти воскресали отрывки неведомо когда прочитанных стихов, в одежду звучной гармонии и сладкой грусти облекавший любовь.

- Вы не помните, откуда это? - спрашивал Немовецкий, припоминая: - "... и со мною снова та, кого люблю, от которой скрыл я, не сказав ни слова, всю тоску, всю нежность, всю любовь мою..."

- Нет, - ответила Зиночка и задумчиво повторила: - "всю тоску, всю нежность, всю любовь мою"...

- Всю любовь мою, - невольным эхом откликнулся Немовецкий.

И снова они вспоминали. Вспоминали чистых, как белые лилии, девушек, надевавших черную монашескую одежду, одиноко тоскующих в парке, засыпанном осенней листвой, счастливых в своем несчастье; они вспоминали и мужчин, гордых, энергичных, но страдающих и просящих о любви нечутком венском сострадании. Печальны были вызванные образы, но в их печали светлее и чище являлась любовь. Огромным, как мир, ясным, как солнце, и дивно-красивым вырастала она перед их глазами, и не было ничего могущественнее ее и краше.

- Вы могли бы умереть за того, кого любите? спросила Зиночка, смотря на свою полудетскую руку.

- Да, мог бы, - решительно ответил Немовецкий, открыто и искренно глядя на нее. - А вы?

- Да, и я, - она задумалась. - Ведь это такое счастье: умереть за любимого человека. Мне очень хотелось бы.

Их глаза встретились, ясные, спокойные, и что-то хорошее послали друг другу, и губы улыбнулись. Зиночка остановилась.

- Постойте, - сказала она. - У вас на тужурке нитка.

И доверчиво она подняла руку к его плечу и осторожно, двумя пальцами сняла нитку.

- Вот! - сказала она и, став серьезной, спросила: - Отчего вы такой бледный и худой? Вы много занимаетесь, да? Не утомляйте себя, не надо.