- Все это Саня говорил, продолжая смеяться. Вдруг он без какого-либо перехода стал абсолютно серьезен, даже мрачен, и продолжал: - А вообще-то, Олежек, я уже несколько раз натыкался: если ты к человеку относишься снисходительно-доброжелательно, а потом вы вдруг меняетесь местами друг относительно друга... Ну, бывает же?.. то он к тебе обычно начинает относиться презрительно-беспощадно. Я долго не понимал: почему так? Потом, кажется, понял: они мстят! Мстят за снисходительность и не снис-хо-дят... Ну, и я перестал...

- Ты это о Сиде? - спросил Олег. Он честно не понял не только о ком, но и о чем речь - больно туманно.

- При чем тут Сид!..

- Девица та, что ли?..

- Да нет. Я совсем о другом, - неохотно ответил Саня.

И тут у Олега мелькнула неожиданная мысль, что Фришберг просто дурак. Действительно неожиданная, потому что все кругом (и он следом) как-то привыкли считать Фришберга жутко умным. А он ведь просто притворяется! Он произносит туманные речи ни к селу, ни к городу, несмешные каламбуры, слепленные по одному и тому же алгоритму, трубит на каждом углу о своих кухонных интрижках, которых стыдиться бы, а не хвастать, и которые, кстати, еще неизвестно, подстраивал ли он на самом деле. Но из-за славы этой великого интригана все Саню боятся, а боятся, как гласит народно-уголовная мудрость, - значит, уважают.

- Ладно, Кошерский, ле хитроот, мне пора. Извини, что отвлек... Ты сочинял что-то? Можно узнать - что?

- Труд научный: "Рыбы и их теология", - оба рассмеялись, но сам Олег сильнее, потому что знал, насколько его ответ недалек от истины.

- Ну, почему, стоит человеку, про которого известно, что он написал две с половиной строчки, задуматься или запереться, как все спрашивают:

"Сочиняете?"

"Пишете?"

"Творите?".

- Должен Вас огорчить, гоподин сочинитель, в этом своем монологе Вы не оригинальны. Но должен тебя сразу же и утешить: ты повторяешь, по крайней мере, не кого-нибудь, а Пушкина... Да, я ж чего зашел-то, старый склерот! Скажи мне, Кошерский, любимец богов, ты пиво пить пойдешь?