Если бы мысли занимали время, Кошерский додумывал бы все это в автобусе. Но идеи похожи на землетрясение; первый толчок застал писателя в ванной, второй - на кухне, во время завтрака, вслед за третьим по прогнозам метеорологов могло начаться вулканическое извержение словесной лавы. Этот последний толчок настиг Олега уже открывающим выходную дверь квартиры. Он неожиданно замер, произнес громко - на всю лестницу разнеслось:

- Да ну их к черту! - не ту самую фразу, с которой, видимо, стоило приниматься за работу над романом об Иисусе Христе, и, с силой хлопнув дверью, вернулся к письменному (он же и обеденный) столу. За ним, не поднимая головы, Кошерский просидел до того самого момента, пока его не оторвал телефон. Звонил Саня Фришберг (вот ведь вспомни о дураке, он и появится: только утром же о нем подумал!), просил разрешения зайти.

- Очень здорово! Жду с нетерпением и ставлю кофе, неохотно сдружелюбничал Олег. Не то чтобы его огорчало, что Саня отвлекает его от работы, но, Боже мой, как не переваривал Кошерский этого Фришберга! А ведь поначалу тот и ему показался милым парнем...

Глава 4

Это уже по-человечески, Господи мой, Господи!

2-я Самуил. 7, 19

- А ведь поначалу он и мне показался вполне нормальным парнем, - Борух несимметрично, как позволяла его лежачая поза, развел руками. И что у него за манера такая, куда бы ни пришел, тут же улечься на хозяйскую постель?!

- А он какой? Ненормальный? - осведомился Яков. При этом в глазах его засияло любопытство, а рот расползся в сладко-довольную кошачью улыбку.