– Не обращай внимания, – говорит Сысоев. – Давай, еще налью.

Мошкин бережно берет стопку обеими руками и осторожно ставит ее перед собой.

– Нет, Маша! Мне ее, окаянной, хоть бы век не было. А п… п… почему ия пию? Потому что выпимши ня чувствую себя перь-вым че-ло-веком! Ия и крррасивый… ну, к черту – красивый, это неважно, бабы все равно и дурнорожих любят… но я и умный, и изобресть мммогу все! Лучше Сысоева! И с директором, и с Трошиным могу говорить… Они мне слово, а я им десять! И все слова, как на подбор!

– Знаем мы ваш подбор, слыхали.

– Молчи, – строго говорит жене Сысоев. – Он правильно говорит, выпьешь и чувствуешь себя…

– Мошкиным непутевым! – подсказывает Марья Николаевна, ничуть не стесняясь присутствием самого Мошкина.

– Врешь, – веско произносит Сысоев. – Чувствуешь себя вот именно – талантом! На десять голов выше всех!

– Вот они, чьи слова-то из тебя лезут! – гневно восклицает Марья Николаевна. – Того художника-пьянюги, подавиться бы ему своими кистями-красками. Мишка, да неужто ты дурной такой, не понимаешь, что и у Мошкина и у того мазилы – будь он хоть раззаслуженный! – вся жизнь позади. Пропили они свой талант, прогуляли. Сбились с пути и других сбивают. Отчего ж комиссия и портрет не приняла? Ясно сказали: не портрет, а икона. А тебе, Мишка… Да ты слушай меня! – Она хватает мужа за рукав и незаметно отодвигает стопку подальше. – Разве тебе нужно напиваться, чтоб красивым себя вообразить? Да ты у меня и так красивей всех! Погляди в зеркало: волосы вьются, глаза синие, брови вразлет…

Сысоев как-то по-мальчишески сконфуженно улыбается и подмаргивает Мошкину – слыхал? А Марья Николаевна горячо продолжает:

– А бесталанный ты когда? Опять же когда напьешься! Трезвый ты и изобретать можешь и все! И трезвого тебя все уважают и даже заместитель министра про тебя сказывал… да что заместитель, – сам министр! Дескать, ваш Михаил Сысоев – богатая натура, золотые руки, бриллиантовая голова! Не веришь? Мне вчера директор говорил.