Что именно сделал Алеша с полом, какой непоправимый ущерб нанес прелестному желтому паркету, это я придумаю потом. Займемся папой. Заставим его ошпариться кипятком, уронить в кастрюлю очки, измазаться томатным соусом... На помощь бежит Алеша, хватает утюг (груз на будущего цыпленка табака), утюг падает в раковину, раковина раскалывается, тем временем на плите что-то горит; папа хочет уменьшить газ, вспыхивает папина борода, вот-вот загорятся занавески; и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не появление мамы.

Ее томили дурные предчувствия. Не досидев в парикмахерской, мама взяла такси и как была (бигуди в волосах) примчалась домой. Доносящиеся из кухни крики и запах паленого с несомненностью говорят маме о том, что в доме неладно. Обеда нет, кастрюли сгорели, но мама не теряется. Она достает из холодильника (его еще не успели вывести из строя) вчерашнюю курицу, варит кашу (рис рассыпали, а манную – нет), лечит от ожогов папу, умывает Алешу, и все быстро, споро, с улыбкой, без упреков. Папа и Алеша, притихшие, присмиревшие, искательно заглядывают маме в лицо. Оба поняли, что значит ее неблагодарный труд. Это им урок на всю жизнь.

Я хотела все это писать, но, не утерпев, рассказала сюжет домашним. Они закричали хором: "Старо! Папа, оставшись один, варит обед? Было! Читали! Сюжет использован тысячами авторов!" А сидевшая у нас в гостях старушка прошамкала, что про папу на кухне печатали, помнится, и дореволюционные журналы. "Но тогда не было Восьмого марта!" – в отчаянии сказала я. "Папу оставляли на кухне под другим предлогом!" – стояла на своем старушка.

Пришлось от сюжета отказаться.

Папа проявляет внимание.«А что, если, – подумала я, – сделать упор на эгоизме мужчин?» И в голове сложился новый сюжет.

Папа начисто забыл о дне Восьмого марта и ушел из дому, не поздравив маму. Но необычные условия в транспорте (все уступают места) освежили папину память, и он в припадке запоздалого раскаяния по дороге на работу покупает мимозы и билеты в театр.