-- Повеселились, - сказал Василий Иванович, отбирая у Анки валенок, а у Петьки - сапог.

-- Хороший был, конечно, сеновал, - поддакнул Петька.

-- А скажи мне, Анна, - потребовал Василий Иванович. - Вот помнишь ли ты такого козла, из города, ну, который еще на петькину кобылу залазить никак не мог ?

-- Этого, Фурманова-то ? Ну, помню, конечно...

-- Что у тебя с етим мерином было ? Признавайся !

-- Это ты, Василь Иваныч, в какой такой смысле ?

-- В полюбовной, - и Василий Иванович гневно погромыхал одревеневшим валенком.

-- А не было ничего... - созналась Анка. - Я его и так, и сяк, а он мне: "Анна Семеновна, марксизьм, говорит, не допущает, чтобы пролетарка так, говорит, приперла пролетария. Для этого, говорит, и кровати имеются, и всякие сподручные средствы..."

-- А вот допустим, что я не в полюбовной, а в политической смысле спросю ? - вмешался Петька, которому без сапога стоять было вмеру холодно.

-- А в политисьской смысле он меня как лбом об стенку, - сказала Анка. - Я ему говорю: "товарищ Фурманов, могет такое быть, чтобы Луна на Землю с громыханиями всякими гикнулась ?". А он мне: "Марксизьм, говорит, Анна Семеновна, таких супротиворечиев не дозволяет, потому что гвоздики, которыми Луна на небо забита, говорит, весьма даже марксистские люди делали, и по совести, говорит, а не так, как вы мне утром жареный картомфель со стами граммами выдали."

-- Ну, Петька, скажи мне про наше с тобой впечатление относительно такого скверного типа ? - потребовал Василий Иванович.

-- Расстрелять его хорошо бы, - признался Петька, у которого к Фурманову были свои, Отелловские, претензии.

-- Стрелять - это мы завсегда готовы, но только как нам енто дело отобосновать и чтоб он потом никуда на нас, на меня то есть, не жаловалси ? А ?