- Ай-яй-яй-яй-яй! Неужели убили? - ехидно спросила осмелевшая Вита.
- А то как же, щенок, ты думаешь! Не мог же я чести офицера, дворянина, уронить! Убил. И так, со знаменем, обратно к своим поскакал.
Развращенный юноша в лиловой блузе качнулся и захрипел:
- Мы вышли из ресторана "У Сатаны". Я, Северянин, Сашка Блок. Умоляют меня: "Игорь, пропой гимн Смерти!" Я прочел им про шуршащие саваны, блеск смертной косы, кровавую пену на губах умирающего... "Приди, моя Желанная! Приди, о Вожделенная! Приди в шуршащем саване, о Гибель моя тленная..." Саша обнял меня: "Россия гибнет, Игорь! Мир гибнет! Все зарастает бурьяном, и только мы с тобой будем петь о сиреневой заре... Цивилизация тлен, Игорь! Кто, кроме нас двоих, понимает это?!..." Мы шли по Большой Морской. Вдруг навстречу - хулиганье в оранжевых блузках. Футуристы! Впереди один, с лошадиным лицом. Завязалась драка. Мы с Северянином дрались, как львы! А Блок, представьте, сбежал. Струсил. Отмежевался.
- Да как вы смеете!!! - захлебнулась от возмущения Вита. - Блока, Александра Александровича, Сашкой называть! Каждая строка его гениальна! Декадент вы несчастный! Умойтесь лучше! - Вита подняла в воздух руки, призывая всех к протесту. - Это же "Мильоны вас..." Это же "По вечерам над ресторанами...!" Вы хоть читали "Незнакомку"?! По вечерам над ресторанами, граждане, вечерний... тьфу, весенний... а, вечерний!... Блок, граждане, гений! Знать надо Блока!
- Убожество мое, - с наслаждением произнес Строптизиус, - знай, мы все презираем тебя и чувствуем себя от этого с каждой минутой все лучше и лучше.
В дверь тихо поскребли.
ЗАПИСКИ ПАЖА МИХЕЛЯ
Читатель, свершилась великая Метаморфоза моей жизни! Я покинул герра Строптизиуса и боюсь, что навеки. Желание увидеть дырки во Вселенной мучило меня. Я искал щель в крыше нашего сарайчика, чтобы взглянуть на звездное небо. Но Proshcka c Antoshckoi хорошо законопатили нашу обитель! Ничего не оставалось, как покинуть ее, сделав подкоп. Вообрази себе, читатель, что значило решиться на этот шаг мне, пажу Михелю, бедному сироте, которого унижали четыреста лет и которого, несмотря на все его усердие, всегда били!