Приехали в Куоккалу. Помню, какой-то молодой человек с бородкой вышел встречать нас на станцию, какие-то мальчишки, обгоняя друг друга, побежали к вилле "Пенаты" сказать, что мы идем.

Хозяин встретил радушно и ласково, усадил за стол, угощал, и все время ловила я на себе его пристальный взгляд, такой знакомый взгляд художника, готовящегося зарисовать натуру.

- Ну, теперь пойдем работать.

К удивлению моему, за нами поднялись все. Первый раз в жизни видела я художника, которому не мешало присутствие посторонних. Большинство с удовольствием выгнало бы даже саму модель, если можно было бы обойтись без нее, так тяжело действует на их творчество близость живого существа. Я знала художника очень известного, который, рисуя дерево, выгонял всех из парка, из самых дальних тропинок.

- Вдруг случайно обойдет сбоку, встанет на горку да и заглянет за мольберт!

Репин посадил меня на довольно высокий помост, сам сел близко книзу.

- Шляпку можете оставить, - сказал он, - сделаем такой парижский жанр. А вы, - обратился он к одному из гостей, - будете нам читать вот этот рассказик. Это даст настроение.

Он взял со стола какую-то книгу, вынул из нее сложенный в несколько раз газетный лист, расправил его.

- Вот этот рассказ. Вы хорошо читаете.

Все притихли. Репин взял большой картон, карандаши.

Чтец начал.

"Что это такое знакомое? Где это я читала? - подумала я. - Ах, вот это что!"

Это был мой собственный рассказ, тот самый из "Биржевых ведомостей", о котором Репин мне писал.

И то, как он выбрал этот рассказ и попросил прочесть, было сделано без подчеркнутой, нарочитой любезности и галантности, так просто, серьезно и ласково, что сразу создало атмосферу какой-то задушевности, любовности. Хотелось опустить голову и спокойно чуть-чуть улыбаться.

Такою он меня и зарисовал.