Раньше Харди зло недоумевал по поводу этого дикого народа – их кормят с руки, а они… shit. Днем поедают американские гамбургеры, запивая американской же "Кока-Колой", смотрят американские фильмы, а ночью – сыпят сахар в бензобаки, режут приводные ремни, закладывают фугасы на дорогах. Но недоумение прошло, когда он однажды наткнулся на развалины школы, в которую попали крылатые ракеты. Команда из русских добровольцев разбирала завалы, извлекая остатки тел, пролежавшие не одну неделю под грудами балок и кирпича. Девушка, бережно выносившая из развалин в полиэтиленовом мешке что-то небольшое, студенисто-мягкое, остановилась и посмотрела на Харди. Просто посмотрела. Капитан навсегда запомнил выражение бездонных голубых глаз над марлевой повязкой. Если бы взгляд мог убивать, тотчас лежать бы ему у развалин, разорванному крупным калибром. Вот тогда-то капитан и осознал – он оккупант. На земле врага. Тут – или русские, или он и его ребята. Третьего не дано. Радости в жизни ему, естественно, такое размышление не прибавило.

Вечером весь батальон разбросали по городу, ставить опорные пункты на базовых точках "Зеленой зоны". Вторым взводом капитан решил покомандовать сам. Получая приказ в штабе батальона, он услышал два свежих слуха – что у русских появилось какое-то чудо-оружие, и что бригаду собираются выводить из Усть-Ахтырска. Сейчас капитан смотрел на тяжело взлетающий над близким аэропортом "Глобмастер", и жалел, что находится не в его чреве. Еще бывалого солдата сильно беспокоило отсутствие данных от болтающегося сверху беспилотного разведчика и дико врущая линия РСП. Надо бы послал группу прочесать близкую и опасную кладбищенскую рощицу. Но, как назло, схемы проходов в придорожных минных полях нереально получить при ныне царившей в штабе эвакуационной суматохе.

Первого выстрела не слышал никто – лишь тело командира танка безвольно скользнуло в открытый люк, лишенное большей части головы.