- Милый, да разве? Ах, госполи! - говорил Сазонка и крупно надбавлял шагу.

Вот и больница - желтое, громадное здание, с черными рамами окон, отчего окна походили на темные угрюмые глаза. Вот и длиный коридор, и запах лекарств, и неопределенное чувство жути и тоски. Вот и палата и постель Сенисты...

Но где же сам Сениста?

- Вам кого? - спросила вошедшая следом сиделка.

- Мальчик тут один лежал. Семен. Семен Ерофеев. Вот на этом месте. - Сазонка указал пальцем на пустую постель.

- Так нужно допрежде спрашивать, а то ломится зря, грубо скаазла сиделка. - И не Семен Ерофеев, а Семен Пустошкин.

- Ерофеев-это по отчеству. Родителя звали Ерофеем, так вот он и выходит Ерофеич, - объяснил Сазонка, медленно и страшно бледнея.

- Помер ваш Ерофеич. А только мы этого не знаем: по отчеству. По нашему - Семен Пустошкин. Помер, говорю.

- ВОт как-с! - благоприйстойно удивился Сазонка, бледный настолько, что веснушки выступили резко, как чернильные брызги. - Когда же-с?

- Вчера после вечерен.

- А мне можно!.. - запинаясь, попросил Сазонка.

- Отчего нельзя? - равнодушно ответила сиделка. Спросите, где мертвецкая, вам покажут. Да вы не убивайтесь! Кволый он был, не жилей.

Язык Сазонки расспрашивал дорогу вежливо и обстоятельно, ноги твердо несли его в указанном направлении, но глаза ничего не видели. И видеть они стали только тогда, когда неподвижно и прямо они уставились в мертвое тело Сенисты. Тогда же ощутился и страшный холод, стоявший в мертвецкой, и все кругом стало видно: покрытые сырыми пятнами стены, окно, занесенное паутиной; как бы ни светило солнце, небо через это окно всегда казалось серым и холодным, как осенью. Где-то с перерывами беспокойно жужжала муха; падали откуда-т окапельки воды; упадет одна - кап! - и долго после того в воздухе носится жалобный, звенящий звук.