(Миша совсем забыл о выдуманной им девушке и чуть было не спросил: «Про кого ты?» Но Валя не заметила его удивленного взгляда, ей было не до того.) Та девушка, может быть, одинокая, ей не с кем посоветоваться, а она, Валя, скрыла от самых близких… Серафим Матвеич показался ей таким необыкновенным, умным, умнее всех. Он говорил только об искусстве, о красоте, о чистых, возвышенных чувствах, владевших скульпторами, художниками… И как говорил! Никто никогда так не говорил с ней до сих пор.

Валя посмотрела в окно, за которым шел дождь, и тихо сказала:

– Он называл меня своим единственным солнышком, озарившим его одинокую, трудную жизнь. Нет, подождите, не перебивайте, не только он – я подлая. Он обещал мне, что жизнь у меня будет сплошным праздником…

– Понятно, без рабочих будней, – зло сказал Миша.

Он вскочил и забегал по комнате. Мать молчала.

– Что мы поедем с ним на Кавказ, в Крым! Нет, я не на это польстилась, но и это тоже мне было приятно. «Маленькая, – сказал он, – я буду заезжать за тобой в институт на машине», – и действительно, он два раза присылал за мной машину, и Петя и Вера все спрашивали: «Чья это машина?», а я молчала и, как сейчас помню, вся сияла, как… дура. Я верила его словам, глазам, потом – поцелуям. Я хотела поделиться с вами своим счастьем, но он предупредил: «Не нужно. Потом». А потом он сознался, что женат, но не живет с семьей, а теперь порвет с ней окончательно, но для этого нужно время, а пока нам не следует встречаться, чтобы не возбуждать лишних толков. Это он сказал после того… – Валя закрыла лицо руками, – после разговора о ребенке. Он сказал: «Придется пожертвовать первым ребенком, зато потом, когда все образуется, мы будем так счастливы».

Миша остановился против сестры и смотрел на нее страшными глазами. Мать молчала.

– Но это не все, – сказала Валя. – Он даже перестал мне звонить, тоже будто из предосторожности. – Мне было так грустно! Вчера я пошла в музей, туда, где мы встретились в первый раз.