Она оборачивалась к мужу, - в черном углу мутно серело что-то длинное, прямое, смутное, как призрак; она наклонялась ближе, - на нее смотрело лицо, но смотрело оно не глазами, сокрытыми черною тенью бровей, а белыми пятнами острых скул и лба. И, часто дыша громким дыханием страха, она тихо жаловалась:

- Вася! Я боюсь тебя. Какой ты, право! Иди сюда, к свету.

О. Василий покорно перешагнул к столу, и теплый свет лампы пал на его лицо, но не согрел его. Но оно было спокойно, на нем не было страха, и этого было достаточно для попадьи. Приблизив губы к самому уху о. Василия, она шепотом спросила:

- Поп, а поп! Ты помнишь Васю... того Васю?

- Нет.

- Ага! - обрадовалась попадья. - Тоже нет. И я нет. Тебе страшно, поп? А? Страшно?

- Нет.

- А зачем ты стонешь во сне? Зачем ты стонешь?

- Так. Нездоров.

Попадья сердито засмеялась.

- Ты? Нездоров? Это ты нездоров? - Она ткнула пальцем в его костлявую, но широкую и твердую грудь. - Зачем ты лжешь?

О. Василий молчал. Попадья злобно взглянула на его холодное лицо, давно не стриженную бороду, прозрачными клочками выступавшую из впалых щек, и с отвращением передернула плечами:

- У-ах! Какой ты стал! Противный, злой, холодный, как лягушка. У-ах! Разве я виновата, что он родился такой? Ну говори же. О чем ты думаешь? О чем ты постоянно думаешь, думаешь, думаешь?

О. Василий молчал и внимательным, раздражающим взглядом изучал бледное и измученное лицо попадьи. И когда смолкали последние звуки ее бессвязной речи, жуткая, ненарушимая тишина железными кольцами охватывала ее голову и грудь и словно выдавливала оттуда торопливые и неожиданные слова: