- Настя! Зачем ты делаешь это? - сурово, но спокойно спросил о. Василий.

- Что?

- Мать видела тебя перед зеркалом. Зачем ты делаешь? Ведь он больной.

- Нет, он не больной. Он дерет меня за волосы.

- Зачем же ты делаешь, как он? Разве тебе нравится лицо, как у него?

Настя угрюмо смотрела в сторону.

- Не знаю, - ответила она. И со странной откровенностью взглянула, в глаза отцу и решительно добавила: - Нравится.

О. Василий всматривался в нее и молчал.

- А вам не нравится? - полуутвердительно спросила Настя.

- Нет.

- А зачем же вы о нем думаете? Я бы его убила.

О. Василию показалось, что и сейчас Настя делает лицо, как у идиота: что-то тупое и зверское пробежало в скулах и сдвинуло глаза.

- Ступай! - резко сказал он.

Но Настя не двигалась с места и с тою же странною откровенностью смотрела отцу прямо в глаза. И лицо ее не было похоже на отвратительную маску идиота.

- А обо мне вы не думаете, - сказала она просто, как безразличную правду.

И тогда в нарастающей мгле зимних сумерек между ними, похожими и разными, произошел короткий и странный разговор:

- Ты дочь моя? Почему же я этого не знал? Ты знаешь?

- Нет.

- Пойди и поцелуй меня.

- Не хочу.

- Ты меня не любишь?

- Нет. Я никого не люблю.

- Как и я! - и ноздри попа раздулись от сдержанного смеха.

- А вы тоже никого не любите? А маму? Она очень пьет. Ее я тоже бы убила.

- А меня?

- Вас нет. Вы со мною разговариваете. Мне вас бывает жалко. Очень, знаете ли, тяжело, когда такой сын - дурачок. Он страшно злой. Вы еще не знаете, какой он злой. Он живых прусаков ест. Я ему дала десять штук, и он всех съел.