И нашел, нашел-таки Семен жемчужное зерно в этой пыльной груде, выискал воспаленными глазами - что про него, Семена, в этих книгах пишут.

Оказалось, что счастье это неизбывное, великое сострадание к миру живому, который без него уже который год совсем доходит, это понимание, что ты - это все, а все - это ты, в христианстве называется благодать, в буддизме - сатори, в исламе - марифат. Вот только не нашел Семен, как такое состояние у алеутов называется или в индейском жилище фигвам, но больше того, что он нашел, его уже ничего не интересовало.

А достигают такого состояния бескорыстным служением людям, убийством своего эгоизма, аскетизмом, голоданием.

И словно подменили Семена...

...Сквозь выплавленный на малое время, исчезающий иллюминатор смотрел на круг своей жизни Семен, на свою восемнадцатилетнюю маяту в стране милосердия и сострадания, и задыхался, и плакал, как тогда, в метро, потому что за все эти годы не смог он, в общем-то, по-настоящему помочь ни единой живой душе - ни в Молдавии, куда он бросился работать за харчи сразу после дивного своего открытия, ни в других городах и весях... казалось бы, огромная территория - шестая часть чего-то там - была доступна ему, а вот поди ты, не было ему нигде места...

А стройка спала.

Ночь покрутилась-покрутилась вокруг гигантского котлована, похожего на цыганский табор, и решила уходить - все равно у этих ребят ей ничего не отломится!

Рассветало толчками.

Толчки были мягкие, но мощные, со все нарастающим размахом, пульс природы пошел вразнос - взбесившийся часовой механизм - и Петру Ивановичу Подболотову казалось во сне, что кто-то несобранный размашисто подключает к нагрузке один энергетический агрегат за другим. Из серо-черного кошачьего мрака, как будто со дна морского, всплывали, проявлялись то здесь, то там белые округлые предметы. В Батавии это походило бы на сексуальную игру космических сил, но в этом суровом краю не хватало витаминов для простого продолжения рода, поэтому сексуальные игры были отменены.